Илья Криштулоколо 12 мин. на чтение
Подборка стихотворений Ильи Криштула
***
…А что у меня осталось? Вот стаканчики, я подписал:
Здесь карандашики, здесь вот – маркеры,
Я ими события всякие отмечал…
Вот фломастеры, три пачки, все новые,
Лучше б я их кому-нибудь подарил…
Здесь два сценария, оба готовые,
Про то, как мужчина женщину полюбил.
Документы в коробке, свидетельства, паспорт,
Фотографии и два билета в кино…
Зачем сохранил? Просто, на память…
А вот три кассеты с рассохшейся плёнкой —
Какие записаны там голоса!
Дмитриевич Алёша с какой-то девчонкой
Цыганским романсом зовёт в небеса…
И — тоже на память – рисунки от дочки,
А это поделки из сада её –
Кубик, собачка, свистульки, цветочки…
И открытка от сына – «Отцу в день рожденья».
Был небогат – открытки дарил…
Разбогатеет – подарит именье,
Так он когда-то мне говорил…
Что ещё? Записки маме от папы —
Море любви в мятом файле одном…
Щенок из фарфора, давно однолапый…
Марки в коробке от папирос,
Календарь, колокольчик… Поцелуй на ветру,
И цвет твоих глаз, и запах волос,
И лунный цветок, что исчезнет к утру…
Это всё, что мне накопить удалось.
Это всё, что с собою я заберу.
П А Р И Ж. С О Р О К Л Е Т Н А З А Д
(Золото Марии)
В Люксембургском саду, у мраморных ног Маргариты,
Королевы Наваррской из славной семьи Валуа,
В плаще цвета беж, до блеска зеркального бритый,
Я сидел, ждал тебя и красиво курил «Gauloises».
По дороге купил у араба я «злато Марии»,
Надо мной королева такие же держит цветы…
Их ноготками зовут в далёкой России,
Но об этом, конечно, не знаешь французская ты.
Тебя поглотило шумное чрево Парижа,
Ты, может, забыла странного русского homme…
Я город этот бурлящий уже ненавижу,
Ведь тебя обнимаю не я, а каштановый он.
И сидишь ты в кафе где-нибудь на Луи Арагона,
Ешь круассаны под вывеской милой «Chien mue»…
Мне там один сумасшедший поклонник Редона
Шептал, что я очень похож на Альбера Камю.
Течёт по аллеям запах турецких шашлычных,
Где делают кофе с горечью русской судьбы…
Наверное, в этом саду я смотрюсь необычно,
Так Монтень необычно смотрелся б у русской избы.
И ко мне подошли две изящно накрашенных феи,
«Не жалейте» — сказали: «В Париже любовь потеряв…».
Но я никогда и нигде ни о чём не жалею —
Так, по-моему, пела принцесса Парижа Пиаф.
Я не буду жалеть, потеряв тебя в этом Париже,
Я забуду тебя, как забыли Жюльетту Юэ…
Я просто умру, если снова тебя не увижу
И таитянки Гогена будут рыдать обо мне.
Престарелый garçon плеснёт мне абсента в «Маготах»,
Жизнь оставлю на чай и уйду к Елисейским полям,
И исчезну в Марэ, где когда-то дышали болота,
Где сгорели, опившись вина, друзья короля.
И когда я уже говорил с Дидро и с Вольтером,
Сквозь дым трёх веков твой голос послышался мне:
«Добрый вечер, виконт! Не угодно ли вам рёдерера?» —
А в зелёных глазах танцевали кувшинки Моне…
И небо Парижа смешается с небом московским,
И воды сольются Москвы и Сены-реки…
На перекрёстке улицы Роз и Никольской
Мы сядем в подземку, доедем до Шаболовки.
Парижские сумерки спали у окон отеля,
Московское утро красило всё в нежный цвет…
На нас, улыбаясь, смотрела башня Эйфеля
А Шухова башня жевала французский багет.
Но я убежал. Убежал от тебя, не прощаясь,
Прожил скучную жизнь, избегая любви и сумы…
Тебе шестьдесят. Я к тебе сорок лет возвращаюсь,
Но вернусь только снегом с холодного неба Москвы…
С Т И Х О Т В О Р Е Н И Е И З П И С Ь М А
(найдено в одном из писем с фронта рядового Тимофеева Александра своей жене Тимофеевой Александре)
Этой речки под Бреслау не было на карте,
Имя ей придумал цЫган, что при кухне был.
«Не речка, а могила. Полегём здесь, братья…» —
Так сказал тот цЫган. Он знал, что говорил…
Про его фамилию и в штабе не слыхали,
Ни замполит, ни писарь, ни Сашка-почтальон.
Прозвищей смешною «Столбы» его все звали,
И прозвищей такою был доволен он.
Когда он появлялся, к радости солдатской,
«Столбы, чем угощаешь?» — спрашивал сержант…
Столбы лишь улыбался. В языке цыганском
Нет слов «пустая каша» и «супчик-концентрат»…
Но как же он красиво привозил харчи нам —
На кухне-таратайке, главней, чем комполка,
И что-то очень важное говорил старшинам,
Отпугивая немца блеском черпака…
Его убили первым, причём своим снарядом,
Опять что-то напутали отставшие штабы…
В трёх метрах от воронки они лежали рядом –
Две лошади и цЫган по прозвищу «Столбы»…
Он кличку эту странную получил вначале –
Летом, в сорок первом, когда фриц наступал.
Покамест нас давили, гнали, убивали,
На всех наших дорогах он столбы считал.
И мы тогда не знали, что под столбом у Бреста,
Отпетая ветрами, лежит его семья…
Родители, пять братьев и сестра-невеста
За ни за что расстреляны и брошены в бурьян…
«Куда же вы, сынки?» — в то лето нам кричали
Старухи от обочин. А что нам отвечать?
И цЫган наш молчал. Он занят был столбами,
Он так мечтал обратно их все пересчитать…
Его мечта сбылася. В сорок третьем годе,
Когда наш полк от немца вёрсты возвращал,
Он их считал обратно, на каждом переходе,
И трубы изб сожжённых он за столбы считал.
И мы дошли до Бреста, и столб тот почерневший
Душой почуял цЫган и подошёл к нему…
Он пробыл там недолго, вернулся постаревший,
А что он там увидел, знать нам ни к чему.
С тех пор Столбы, разведчик, из всех своих разведок
Ни одного живого фрица не довёл.
Его наш замполит, про всё это проведав,
От греха подальше на кухню перевёл.
Столбы лишь улыбнулся. Не замполит решает,
Где между жизнью-смертью проложена межа…
Он исчезал ночами и только звёзды знают,
Сколько немца вздрогнуло от холода ножа.
И вот у этой речки, которой нет на карте,
У речки без названья, что текла века,
У чужого города, в ещё мёрзлом марте,
Цыганский Бог забрал его к себе за облака…
Ах, Могила-речка, ты Могила-речка,
Деревянный столбик с жестяной звездой…
ЦЫгану что нужно? Лишь плётка да уздечка,
Да в небесном таборе чтоб конь ждал золотой…
И сейчас наш цЫган где-то возле солнца
И для него, конечно, награды лучше нет…
А мы тут повоюем, были бы патронцы,
Да кухня б не опаздывала привозить обед.
А коль меня подстрелят, не сегодня-завтра,
Ты не плачь, родная, над моей судьбой.
«Убьют – будешь героем, выживешь – солдатом.» —
Так говорил наш цЫган, пока он был живой…
Ты только вспоминай, на Троицу и Пасху,
Вспоминай, пожалуйста, что я когда-то был…
И поминай нас всех – меня, Серёгу, Пашку
И лихого цЫгана по прозвищу «Столбы»…
* * *
…А ты помнишь, как он уходил от нас в последний раз?..
Он появился тогда неожиданно, без предупрежденья.
Позвонил: «Я приеду». «Когда?». «Да прямо сейчас,
Я уже у калитки, выставляйте варенья-соленья».
Был август или самый кончик июля,
Ещё полыхали в саду итальянские астры…
Зашёл, поднял Ксюху, которая только уснула,
Играли в пиратов, орали «Пиастры, пиастры!»,
Носились по грядкам, всю зелень твою потоптали,
И ливень пошёл, и мы сели на старой веранде,
Пили вино, говорили и в карты играли…
Ты решила пожарить зачем-то оладьи,
А он засмеялся, оладьи, мол, это поминки…
«На поминках блины подают» – ты ответила строго,
И ливень утих, лишь падали наземь дождинки
С деревьев и с крыши, их было ещё очень много…
Он под них подставил лицо, ты захохотала,
Ты всегда хохотала, когда он дождём умывался,
Как будто смешней ничего никогда не видала…
Потом мы допили вино и он засобирался,
Шёл по этой дороге и раз пять на нас оглянулся…
Нет, не прощался… Крикнул что-то, но было не слышно,
Веселился мальчишкой, для Ксюхи нарочно споткнулся,
А утром звонок – скончался скоропостижно…
На поминках ели блины очень странные лица,
Налегали на водку, говорили о страшной потере,
Мол, виноваты и от этой вины не отмыться —
Рыдали в речах и на нас с подозреньем смотрели.
А я думал: «Что он нам крикнул с дороги?»,
Ветер унёс его крик к вокзальному рынку,
Где по буквам и нотам его разобрали сороки…
Но что же он крикнул? Ведь что-то он крикнул…
Вдруг что-то важное, что нам нужно знать обязательно,
Вдруг что-то нужное и важно, что б мы это знали…
Сижу, пью водку среди незнакомых приятелей
И вспоминаю. Он хотел, что б его вспоминали…
* * *
Я бы с удовольствием отсюда уехал,
Жил бы в Европе или лучше на островах,
И просыпался б от женского смеха,
От голосов на чужих языках…
Иногда болел бы душевной болезнью,
Как на Руси называли запой,
И вспоминал, как его – железный? —
Занавес. Или какой-то другой…
Я б не страдал без могил и берёзок,
К тому же берёзки можно купить,
Туда привезти, посадить. Стол из досок
На радость туземцам во дворе сколотить…
Взять самовар в лавке у наших,
Возложить перед ним перо и тетрадь
И пересоленный суп черепаший
Деревянною ложкой из миски хлебать…
А потом, отрыгнув, записывать рифмы —
«Россия – косые» и «Русь – я вернусь»,
И размышлять, какие мы скифы
И откуда у хлопца испанская грусть…
Я бы с удовольствием отсюда уехал,
Поселился б в Европе или на островах,
И просыпался б от громкого смеха
Смуглых охотников на черепах…
Мне бы не снились родные могилки,
Только б я думал, встав поутру —
«Вот интересно, а пуля в затылке
Застрянет, если ствол приставить ко рту?»
Илья Криштул родился в Москве в середине XX века. Окончил педагогический институт, работал учителем, а позже посвятил себя кино и театру. Создает стихи и прозу, является лауреатом нескольких литературных премий.
