Мила Борноколо 31 мин. на чтение
От редакции: Мила Борн — яркий представитель современной интеллектуальной прозы, чьи произведения сочетают в себе глубокий психологизм, кинематографическую точность деталей и тонкую работу со словом. Окончив Литературный институт им. Горького и ВГИК, она выработала уникальный авторский почерк на стыке визуального искусства и классических литературных традиций.
«Комната с видом на стену»
Фёгель проснулся за пятнадцать минут до того, как надо было вставать, оттого, что по стеклу громко и бесцеремонно барабанил дождь. Лило уже третий день, и казалось, что дождь не кончится никогда, как и другие вещи в жизни Фёгеля. Работа на складе, которая высасывала из него последние соки. Квартира в подвальном этаже Марцана – по цене терпимая, но всегда полутемная, потому что в окне, только на верхнюю половину открытом улице, никогда не было достаточно света. А еще одиночество, которое обволакивало его, как влажный туман. Он лежал в постели, проснувшись не вовремя, и смотрел в верхнюю половину своего окна, за которым то и дело проходили ноги – то мужские, то женские. Когда пробегал ребенок, было видно немного больше – коротенькое, выше острых детских коленок, пальто или яркий плащик-дождевик, который напоминал Фёгелю о том, что осень уже наступила, и теперь долго будет пасмурно и уныло – точь-в-точь как его собственная жизнь. В этом погода с ним очень совпадала. Метрах в двух от окна прямо из асфальта высилась кирпичная стена соседнего дома. Между окном и стеной собирались опавшие листья, мусор и растоптанные окурки. Иногда туда забредал дворник и сметал все это жесткой, с железной щетиной, метлой. Но сейчас там никого не было – ни прохожих, ни дворника. Только дождевые потоки, с грохотом вылетавшие из жестяного водостока. Они обдавали окно Фёгеля мутной, перемешанной с ржавчиной водой и, успокаиваясь, стекали вдоль тротуара.
Он посмотрел на часы и снова прикрыл глаза. Можно было еще немного подремать. Фёгель прислушался: за стеной слышалось, как соседка готовит завтрак. Фрау Мюллер, как и многие старики ее возраста, вставала с рассветом, хотя ей давно уже никуда не нужно было спешить. Но она не изменяла своим привычкам. Каждое утро варила одну чашку кофе и поджаривала одну булочку. Включала радио, чтобы заглушить тишину, и неторопливо позвякивала чайной ложечкой в порцелане. Фёгель знал распорядок жизни фрау Мюллер наизусть, хотя они никогда не разговаривали друг с другом, разделенные стеной.
Он встал, не зажигая в комнате света. В полумраке нашарил вчерашнюю рубашку. Понюхал – можно было носить ее еще пару дней. На спинке стула, как повешенный человек, висели джинсы. Странное сравнение, подумал он. Но тут же забыл о нем, потому что по утрам ничего мимолетнее этого не приходило ему в голову. Надел джинсы и подошел к зеркалу над умывальником. Отражение показало ему растрепанного и усталого человека лет сорока с впалыми щеками и глазами, под которыми набрякли темные, сизые мешки. Однако усталость эта была не физическая (от нее можно отдохнуть), а какая-то другая, которая каждый день была одинаковой вот уже много лет подряд. Он позавтракал хлебом, на который намазал маргарин, и растворимым кофе без сахара. Потом сдёрнул с вешалки зависевшуюся там за лето болоньевую куртку, разгладил ладонью смятое и вышел из дома.
Всё было как всегда. Трамвай, до отказа набитый такими же мрачными и усталыми, как он сам, людьми. Перетаскивания коробок на складе восемь часов подряд. Дорога домой в таком же набитом людьми трамвае. Остановка – родной Марцан. Ужин из разогретых консервов. Телевизор до десяти. Сон, как будто пустой и обморочный. Назавтра всё повторится, включая дождь. Он закрыл глаза. Стал медленно засыпать, как вдруг сквозь барабанную дробь дождя расслышал что-то, похожее на тихий детский плач. Фёгель прислушался. Определённо плач. Он выбрался из-под одеяла, встал, подошел к окну и выглянул. В тусклом свете улицы, между тротуаром и оконной рамой, спасаясь от дождя, сидел кот. Он был грязно-рыжий, мокрый и худой, явно бездомный, смотрел в слепое окно подвальной комнаты, дрожал и жалобно мяукал.
— Что ты тут делаешь? – спросил его Фёгель.
Кот снова мяукнул. Фёгель пошел к холодильнику и открыл его. Там было немного молока, кусок высохшего сыра, банка просроченного детского питания и остатки копченой рыбы. Он откупорил окно и бросил коту рыбу. Тот набросился на еду с такой жадностью, что Фёгелю стало не по себе. Он замер, наблюдая.
Проглотив кусок, кот снова посмотрел на Фёгеля. Призывно мяукнул.
— Больше нет, — сказал ему Фёгель. — У меня самого не густо.
Но кот не ушел, а остался сидеть, продолжая дрожать от холода. Фёгель закрыл окно и стал собираться на работу.
День тянулся необыкновенно медленно. Мысли о коте не давали ему покоя. Такой же, как я, одинокий, такой же ненужный никому, думал он, перетаскивая коробки с автозапчастями, каждая последующая из которых казалась ему тяжелей предыдущей. Разница между мной и этим несчастным только в том, что у меня есть дом, куда я могу вернуться, есть работа, которая позволяет мне не умереть от голода.
— Эй, Фёгель, — окликнул его кто-то. – Идешь сегодня со всеми нашими в бар?
Он обернулся. Это был новенький, веселый и толстый здоровяк, устроившийся работать на склад только летом, на замену старику Берндту. Тому сделали операцию на мениске, он стал сильно хромать, и о тяжелых коробках не могло больше идти никакой речи.
— Нет-нет, — испуганно открестился Фёгель. – У меня не получится.
— Да ладно, — расхохотался новенький. – Пойдем, развеемся! А то все работа да работа.
— Меня дома ждут, — еле слышно солгал ему Фёгель.
Новенький пожал плечами и отстал от него. Дома Фёгеля никто, конечно, не ждал. Даже фрау Мюллер, которой не было никакого дела до существования Фёгеля. Но он все равно хотел поскорее вернуться домой. Сидеть со всеми в прокуренном баре и слушать, как один жалуется на жену, другой поносит правительство и иммигрантов, было ему невыносимо.
Когда он вернулся, кот все еще сидел в щели между тротуаром и оконной рамой. Окончательно промокший, он упрямо не уходил.
— Ты дурак, — сказал ему Фёгель. — Иди-ка лучше, ищи себе другое место.
Но кот не двигался. Фёгель разогрел себе ужин – свиную тушенку с макаронами — и сел есть у окна. Кот смотрел на него через грязное стекло, из щели, и в его желтых глазах было что-то жалобное и человеческое.
— Черт, — выругался Фёгель. — Иди ты уже отсюда.
Кот упрямо не двигался.
— Чтоб тебя…
Фёгель поднялся, открыл окно. Кот радостно заерзал, засуетился и прыгнул в комнату. Внутри он деловито встряхнулся, разбрызгав грязь по всей комнате, и стал обнюхивать углы, обходя помещение на осторожных, мягких лапах.
— Ты не думай, — предупредил его Фёгель. – Это временно. Пока не кончится дождь.
Кот не ответил ему. Он нашел себе теплое место у батареи и свернулся клубком. Через минуту, измученный непогодой, уже крепко спал.
Фёгель доел свой ужин и лег на диван. Как всегда, включил телевизор. Шла какая-то передача про путешествия. Красивые пляжи, голубая вода, счастливые люди в дорогих белокаменных отелях. Другой мир, который, хоть и существовал где-то параллельно с его подвалом, казался ему почти нереальным, выдуманным как будто нарочно.
— Посмотри, — сказал он коту, как живут другие люди. – Может, и у нас так получится?
Кот открыл один глаз, посмотрел на человека и снова уснул. Фёгель тоже закрыл глаза и почти сразу провалился в забытье.
Проснулся он среди ночи оттого, что мягкое и теплое лежало у него на груди. Протянул руку и осторожно потрогал. Кот угнездился на нем и теперь мурчал, обволакивая Фёгеля непривычной заботой и нежностью. От него пахло чем-то шерстяным и уютным, напоминавшим что-то, с усилием выброшенное из памяти.
— Хороший, — не удержался он и снова потрогал кота.
Тот благодарно замурчал и поднял голову.
— Ты же понимаешь, — сказал ему виновато Фёгель, — что я не могу тебя оставить. У меня самого жизнь не получается.
Кот замурчал громче.
— И выгнать тебя не могу. Ты за долгое время первый, кто пришел ко мне сам.
Утром Фёгель проснулся оттого, что дождь все еще колотил по оконному карнизу. Кот по-прежнему спал у него на груди — в том же положении, что был и вечером. За стеной фрау Мюллер звенела ложечкой. Хрипело, прорываясь песней, радио. Фёгель осторожно переложил кота на диван и поднялся. От движения кот проснулся и сладко зевнул, как это делают все коты, с достоинством и без спешки.
— Завтракать будешь? — спросил его Фёгель.
Он поделился с котом своим хлебом с маргарином и дал немного вчерашнего молока. Кот недоверчиво понюхал, но потом начал есть — аккуратно и уже не так жадно, как вчера.
Перед выходом на работу Фёгель оставил окно чуть приоткрытым.
— Если захочешь, сможешь уйти, — сказал он.
День на работе тянулся как обычно. Коробки, конвейер, тупая вечерняя усталость. Однако впервые за много месяцев он не чувствовал той опустошающей тяжести, которая изматывала его к концу рабочего дня. Фёгель думал о коте, о том, ждет ли он еще, когда человек вернется.
Вечером, спускаясь по ступеням в свою подвальную комнату, Фёгель остановился около двери, задержал дыхание и прислушался. Кот громко замурчал, почувствовав человека с другой стороны.
— Остался, значит? – радостно потрепал он кота по голове.
В ту ночь дождь наконец закончился. Фёгель проснулся от тишины, непривычной после трех дней барабанивших капель. За окном медленно расходилось ясно-синее утро. Кто-то невидимый на улице тихо говорил, а женский смех, нежный и переливистый, перебивал его и перебивал. Фёгель глубоко вздохнул, потер рукой теплый еще ото сна затылок и поискал в темноте кота. Тот сидел на подоконнике и смотрел в окно на кирпичную стену.
— Ну что решил? — окликнул его Фёгель. — Остаешься?
Кот мяукнул и спрыгнул с подоконника. Подошел к человеку и стал тереться о руку, спущенную с дивана к нему. Фёгель поднял кота на руки и снова положил себе на грудь. Он был легкий и теплый.
— Ладно, — потрепал его за ухом Фёгель, — попробуем жить вместе. Хуже уже не будет.
У фрау Мюллер включилось радио. Заиграла старая, хорошо знакомая Фёгелю песня. И впервые за долгое время музыка показалась ему красивой.
Прошла неделя. Кот быстро освоился в квартире. Спал на диване, ел то, что давал хозяин, устроивший ему место кормежки в чайном блюдце с едва заметным сколом. Иногда сидел на подоконнике и смотрел на кирпичную стену. Фёгель купил ему специальный корм и даже разорился на лоток со специальным кошачьим наполнителем. Дни потекли быстрее. Работа стала казаться ему не такой уж и тягостной, а люди – не такими уж и мрачными. Он знал теперь, что дома его ждут. Не человек, конечно, но все-таки что-то живое – теплое, ласковое существо, которому он был нужен. Фёгель начал даже разговаривать с котом, рассказывая ему, о чем думает, как прошел день на складе, жаловался на коллег и даже читал вслух газету. Кот внимательно слушал, щурился и иногда мяукал в ответ.
К концу недели Фёгель заметил, что кот стал каким-то вялым. Меньше ел, больше спал и совсем перестал запрыгивать на подоконник, чтобы смотреть на стену. Фёгель подумал, что это у него от комнатной жизни, что животному не хватает движения и солнца.
— Хочешь погулять? — спросил он кота.
Открыл окно. Но кот даже не поднял голову. Лежал на диване и тяжело дышал.
— Надо бы к врачу тебя, — сказал Фёгель.
Но ветеринары стоили денег, которых у него не было. Зарплата на складе покрывала только основные расходы — аренду, еду, проезд на трамвае.
— Ладно, полежи, отдохни, — вздохнул он. – Завтра тебе наверняка станет лучше.
Назавтра коту лучше не стало. Он почти перестал двигаться и совсем отказался от еды. Фёгель взял на работе отгул и лег рядом с котом. Гладил его, успокаивал словами и не знал, что делать дальше.
— Не болей, — уговаривал он кота. — Прошу тебя, не болей.
К вечеру кот умер. Тихо и без мучений, просто перестав дышать. Фёгель сидел рядом с ним на диване и гладил еще не остывшее тело.
— Я же говорил, — сказал он в конце концов мертвому коту, — что ничего не получится.
Он открыл шкаф и поискал, во что бы ему завернуть кота. Рука наткнулась на шерстяное детское одеяло, свернутое аккуратно вчетверо. Но Фёгель выбрал старое пляжное полотенце. Вынес кота на улицу.
Было уже поздно. Опять начинался дождь. Он нашел за домом пустырь, выкопал на возвышении ямку и закопал кота под хилым, уже сбросившим свои листья кустарником. А когда вернулся домой, то комната, в которой они вместе прожили всю неделю, показалась ему еще больше пустой, чем казалась раньше. На диване он разглядел клочки рыжей шерсти. Но место, где они лежали, не было уже теплым. У двери стоял ненужный больше лоток, на кухне – блюдце с нетронутым кормом.
Фёгель убрал все кошачьи вещи в мусорный пакет, завязал узлом и поставил к двери. Потом сел на диван и заплакал. Первый раз за много лет ему было непонятно, о ком именно он плачет. Не мог разобрать. Или никак не решался. За стеной фрау Мюллер слушала концерт. Певцы, выступавшие друг за другом, пели громко, ритмично и как будто посмеивались над собственными голосами. Ему стало невыносимо. Он встал и резко постучал кулаком в стену фрау Мюллер. Музыка испуганно стихла. Не разуваясь, он лег на диван – то место, где еще сегодня спал кот, и ему показалось, что он все еще чувствует шерстяной и уютный запах животного.
Ему ничего больше не хотелось – ни ужинать, ни спать, ни даже дышать. Назавтра нужно было снова идти на работу, перетаскивать коробки, трястись в переполненном трамвае и возвращаться в пустую квартиру с видом на кирпичную стену.
— Ничего не изменилось, – сказал Фёгель в пустоту. – Ничего. Как было, так все и осталось.
Но это было неправдой. Что-то изменилось. И это было хуже, гораздо хуже прежнего – того, что происходило с ним раньше. Он свернулся клубком, подтянув под себя обутые ноги, и почувствовал, как что-то неотвратимое и тягучее начинает затягивать его в спасительный сон.
За стеной фрау Мюллер слушала последние новости.
Vogel – (с нем.) птица
Марцан — район на востоке Берлина, построенный в эпоху ГДР как крупнейший жилой массив из типовых панельных домов. После объединения Германии стал одним из основных мест расселения этнических немцев-переселенцев из республик бывшего СССР. Район с репутацией окраины, где живут те, кто вернулся на родину, но не стал своим.
«Лифт»
Хелена до смерти боялась лифтов. Уже много лет. С того самого дня, когда застряла в его железной кабине на три часа, в полной темноте, с неработающей аварийной кнопкой. Сколько тогда ей было? Двадцать? Или уже двадцать один? Она не помнила. Но думала, что точно умрет — от страха или от удушья. Вопрос был только в том, что случится с ней раньше.
Теперь ей было сорок пять. Она жила в районе малоэтажных домов Кепеника, где не было никаких лифтов и ничто больше не напоминало ей о пережитом когда-то в юности. Правда, работать приходилось в многоэтажном здании, где каждое утро семь вместительных лифтов уносили клерков на заоблачные этажи больших и малых контор, а по вечерам возвращали обратно на землю. Офис Хелены был на двадцатом этаже, до которого она день за днем добиралась пешком по лестнице. Коллеги шутили, что это хорошая зарядка и что она такая моложавая и стройная только поэтому. Да пусть думают, что хотят, — успокаивала себя Хелена, не раскрывая истинную причину своего пристрастия к лестницам. Да и кто стал бы слушать историю двадцатипятилетней давности?
Во вторник утром она, как обычно, приехала на работу и направилась к лестнице. Однако лестничная клетка оказалась перекрыта строительной лентой, на которой висела табличка: «Ремонт. Лестница закрыта до 18:00. Пользуйтесь лифтом». Хелена застыла, остановившись перед проходом, и почувствовала, как внутри нее все стягивается в тугой и болезненный узел.Можно было, конечно, развернуться и поехать домой. Сказаться больной. Но именно в этот день, как назло, у нее планировалась важная презентация. Да и кто-нибудь из коллег наверняка уже видел ее у входа в здание. Она потопталась нерешительно и пошла в сторону лифтов. Осторожно вдавила в стену ненавистную кнопку вызова. На удивление, лифт как будто ждал ее. Двери разъехались и выжидательно застыли перед ней, как пасть огромного зверя.
Внутри горел тусклый флуоресцентный свет. На стенах — исцарапанная нержавейка, отражавшая искаженный силуэт Хелены. Она попыталась сделать шаг вперед, но ноги перестали ее слушаться.
— Проблемы? — спросил уверенный мужской голос.
Она оглянулась. Прямо за ней стоял мужчина средних лет в довольно старом пиджаке, с сильно потасканным портфелем. Хелена постаралась припомнить, видела ли она здесь этого человека раньше. Но память не помогла.
— Нет-нет, все нормально, — заторопилась ответить она.
— Тогда едем?
Она кивнула и вошла наконец в кабину. Пол железной коробки немного закачался, но когда в нее вошел и мужчина, успокоился под его тяжестью. Хелена нажала кнопку двадцатого этажа, мужчина нажал выше. Двери с металлическим скрежетом начали закрываться. И, когда наконец сомкнулись, Хелена почувствовала давно забытую, медленно нарастающую внутри нее знакомую панику.
Лифт медленно пополз вверх. На табло высветилось красным: пятый, седьмой, девятый… Сердце Хелены заерзало, заметалось внутри так сильно, что она была уверена – мужчина слышит его удары. Она сжала зубы в надежде перетерпеть этот нежданный кошмар. Однако между тринадцатым и пятнадцатым этажами вдруг раздался короткий щелчок, и кабина, тяжело вздрогнув, остановилась.
— Странно, — сказал мужчина. Нажал кнопку. Ничего. — Давайте попробуем еще раз.
Он растерянно потыкал аварийную кнопку. Тоже ничего.
— Похоже, опять сломался, — обреченно вздохнул мужчина. — На прошлой неделе именно с этим лифтом было то же самое, – он нервно посмотрел на свои часы. – Минут через двадцать починят.
Что? Двадцать минут? В замкнутом пространстве? Хелена почувствовала, как начинает задыхаться.
— Вам что, плохо? – забеспокоился мужчина.
— Нормально, — она закрыла глаза.
— Но вы какая-то совсем бледная!
— Все нормально, — бесцветно пролепетала Хелена, хотя не было уже ничего нормального.
Воздух становился все гуще. Стены вокруг нее сдвигались. Потолок опускался и, казалось, уже давил ей на затылок. Все точно так же. Двадцать пять лет назад было точно так же: та же паника, то же ощущение, что у нее внутри заканчивается кислород, и она словно тонет, тонет.
— Меня зовут Бернд, — сказал мужчина,пытаясь, видимо, ее отвлечь. – А вас?
Она рассеянно ответила.
— Едете на работу?
Машинально кивнула.
— Это хорошо, когда есть работа.
Она снова открыла глаза и вопросительно посмотрела на него.
— Потому что у меня ее нет, — стал объяснять мужчина. – Старую я потерял, а на новую никак не устроюсь… — он похлопал ладонью по ноге. — После операции хожу с трудом. Только лифт и спасает.
Он рассмеялся, надеясь на то, что Хелена оценит шутку. Но она кивнула, не слушая его, и стала, как положено, считать вдохи. Один, два, три… Но успокоиться не получалось. Паника наростала в ней, как девятый вал. Ноги не слушались и становились ватными. Она представила себе, что под тонким железным листом лифта – глубокая и темная шахта, бесконечная пропасть этажей, над которыми и она, и ее случайный попутчик сейчас висели – глупо и беспомощно, как мухи, попавшие в западню.
Освещение в лифте опасно замигало, но через пару секунд выправилось.
— А знаете, что, — предложил Бернд, — давайте лучше о чем-нибудь поговорим. Глядишь, и время быстрее пролетит.
— О чем? – почти шепотом спросила Хелена.
— Да о чем угодно. О погоде. О работе. О жизни.
— О жизни? – она снова вопросительно посмотрела на него.
Когда и с кем в последний раз она говорила о жизни? Кому вообще была интересна ее одинокая и скучная жизнь, в которой все замкнулось когда-то давно. Насколько давно? Настолько, что она уже и не помнила, как возвела вокруг себя непроницаемые, глухие стены из страха снова зависнуть, снова оказаться в кромешной темноте своей западни.
— Ну да, — снова рассмеялся он. — Что вам в жизни нравится?
Что ей в жизни нравится? Хелена медленно, как ее и учили, выдохнула и прислонилась спиной к железной стене. Какой странный вопрос. Что ей нравится… Она задумалась. Когда-то нравилось многое: путешествия, кино, встречи с друзьями. Но потом что-то сломалось в ней, треснуло.
— Не знаю, — ответила она, помолчав.
— Как не знаете? Должно же вам что-то нравиться?
Она цепко, с интересном посмотрела на него.
— Ну а вам? Вам самому-то что нравится?
Бернд подумал.
— Раньше многое нравилось. Путешествия, кино, встречи, семья. У меня, знаете, была очень хорошая семья. Жена и дети.
— Была? – Хелена посмотрела на табло с красными цифрами, отсчитывающее этажи. Безнадежно зависнув, оно показывало «13».
Берндт опустил голову.
— Жена ушла два года назад. Сказала, что я стал другим человеком. Детей забрала с собой.
— Понятно, — попыталась погасить тему Хелена, понимая, что еще немного, и они переступят в этом случайном разговоре какую-то недозволенную черту.
— А знаете, — не унимался Бернд, — когда я стал другим? После того, как попал в автокатастрофу. Не очень серьезную, конечно. Никто не пострадал. Только мое колено, — и он снова похлопал себя по ноге. — Но с тех пор я начал бояться водить машину. Только общественный транспорт.
Хелена с недоверием посмотрела на него. Обычный мужчина. Возможно, что даже ее ровесник. По нему и не скажешь всего того, в чем он только что ей признался. Разве что глаза… В глазах у него было что-то знакомое ей – те же сомнения, тот же страх, что и у нее.
— Это называется посттравматический стресс, — коротко сказала она. – У меня такое же.
Он поднял бровь.
— Из-за чего?
Она улыбнулась неловко.
— Из-за лифта. Однажды застряла в нем на целых три часа.
Берндт покачал головой.
— И теперь вы снова тут.
— Потому что лестница на ремонте. Иначе не зашла бы ни за что.
Освещение в лифте снова замигало, попыталось выправиться, но где-то прямо над их головами тревожно и прерывисто загудело. Свет погас.
— Ну вот, — подтверждая сказанное, сказала Хелена. – Как тогда.
Они замолчали. Где-то за границей их общего капкана продолжалась обычная жизнь – шумела улица, перекликались клаксонами автомобили, туда-сюда возили своих пассажиров другие, исправные лифты. А здесь, в этой железной, безжалостной ловушке не существовало никакого движения, ничего вообще. Только плотная, лишенная света тьма, которая то сжималась, то растягивалась до размеров пугающей бесконечности.
— А знаете, что самое страшное? – отозвался из темноты Бернд.
Хелена прислушалась к его голосу, инстинктивно пытаясь определить, остался ли он на своем прежнем месте или провалился уже в эту кромешную тьму. Потом — к своему дыханию. И с удивлением заметила, что паника, навалившаяся на нее вначале, начинает немного отпускать. Не исчезает, но становится уже не такой острой, не такой непереносимой. Может, потому что в этот раз она оказалась не одна?
— Что самое страшное? – отозвалась она в ответ.
— Самое страшное – это не авария. Нет. А то, что после нее жизнь стала другой. Она как будто уменьшилась. Я перестал ездить к друзьям, которые живут далеко, перестал путешествовать.Мир сузился. И продолжает сужаться до сих пор.
— И что же будет в итоге? – спросила Хелена.
Берндт помолчал.
— Не знаю. Может, однажды я вообще перестану выходить из дома, потому что жизнь превратится в точку. Вот что самое страшное. Вот чего я боюсь.
— Я понимаю вас, понимаю! – вырвалось из нее.
Они снова замолчали. Обещанные Берндтом двадцать минут давно истекли, а на помощь так никто и не шел.
— А можно вопрос? – спросил Бернд.
— Да, — сказала она и почему-то подумала, что в этой слепой темноте он мог сделать шаг вперед и оказаться совсем рядом с ней. Человек, которого она совсем не знала, казался ей теперь таким близким и таким понятным.
— Вы счастливы?
Хелена удивилась такому вопросу. Как незнакомый человек мог его задавать? Но такой ли незнакомый теперь, когда они застряли в этом проклятом лифте? Может, такие вопросы возможны только в темноте, в которой не увидеть ни отчаяния, ни слабости другого? Ей захотелось плакать. Она подумала: действительно, когда в последний разона чувствовала себя счастливой?Когда в последний раз смеялась по-настоящему, от души? Когда в последний раз с кем-то близко общалась?
— Нет, — ответила она. И даже не помню, когда со мной это было. А вы?
— Я тоже нет. Думал, что после развода, со временем станет легче. Но не стало. Наоборот, к тем страхам добавилось еще и одиночество.
— Я вас понимаю, — снова вырвалось из нее.
— Странно, — сказал Бернд. — Мы живем с вами в одном городе и, может, даже в одном районе. Мы случайно встретились в этом лифте. А, может, и не случайно. А могли бы… не знаю… иногда разговаривать друг с другом.
— Могли бы, — отозвалась она.
И ей подумалось снова, что в этой кромешной темноте он мог незаметно подойти к ней и стоять теперь совсем близко или даже взять ее за руку. Хелена нервно сглотнула и со стыдом почувствовала, что ей этого хочется, по-настоящему хочется. Она вытянула перед собой руку и осторожно пощупала темноту. Но так ни на что и не наткнулась.
— А хотите, — снова сказал ей Берндт, — когда выберемся отсюда, выпьем где-нибудь кофе?
Она захотела тут же ответить ему, что «да», «конечно, да!», сказать, что давно уже мечтает поговорить с кем-то, кто ее понимает, что устала от своего одиночества, что вместе им, может быть, станет намного легче. Но в этот момент их лифт нервно дернулся, в кабину ворвался резкий и пронзительный голос диспетчера, шестерни и канаты над их головами заскрипели и задергались. Железная коробка медленно поползла вверх.
Двери открылись на ее двадцатом этаже. В глаза ударил ослепительный свет. Хелена загородила лицо рукой.
— Так как насчет кофе? – снова спросил Бернд.
Она вдохнула полной грудью свежий воздух и рассмеялась:
— Я уже на час опоздала на работу!
— А после вашей работы? Когда вы заканчиваете?
— В 18:00, — ответила она с непривычной для нее легкостью.
— Тогда я буду ждать вас. Знаете кафе на углу этой улицы?
Она кивнула ему и вышла наконец из лифта, двери которого снова съехались и повезли Берндта куда-то выше. В самый последний момент она успела обернуться и увидеть его, которого так и не сумела рассмотреть в темноте лифта – мужчину средних лет в старом пиджаке, с сильно потасканным портфелем. Подумала, что сегодняшний день смог бы перевернуть в ее жизни многое. В общем-то, он смог бы перевернуть саму ее жизнь и наполнить смыслом. И все это могло бы случиться благодаря этому человеку, случайному попутчику, о котором еще вчера она ничего не знала, а сегодня так легко, так просто он обозначил путь, двигаясь по которому, она могла бы наконец освободиться от чего-то непреодолимого в своей жизни.
В 18:00, когда в больших и малых конторах завершился рабочий день, она по привычке пошла в сторону лестницы. Там уже не было ни строительной ленты, ни предупреждающей о ремонте таблички. Облегченно вздохнув, Хелена пошла по лестнице вниз. Добравшись до первого этажа, она смешалась с толпой спешащих по домам клерков. Потом села в вагон метро и, невидящим взглядом провожая проплывающие за окном городские пейзажи, подумала с сожалением, что, наверное, упустила свой шанс, единственный за долгое время шанс сблизиться с человеком, который мог ее понять. Но страх, который подбирался к ней непереносимым удушьем, страх, наступление которого она давным-давно знала наизусть, от его первой и до последней секунды, заставлял ее гасить это сожаление. И потому она думала о другом – о том, что утренняя встреча – всего лишь случайность, а ее попутчик — обыкновенный мужчина со своими проблемами и своей несчастной судьбой. И если бы они встретились, то о чем бы стали говорить? О своих страхах?О своих неудачах? О том, как жизнь прошла мимо каждого из них? И, значит, встреча эта – еще одно разочарование?
Она добралась до своего тихого Кепеника, вышла из метро и уже в сумерках добежала до дома. Уже там, поднимаясь по лестнице на свой этаж, она подумала снова об утреннем происшествии и о Берндте, но теперь с каким-то странным, но спасительным облегчением. А еще подумала о том, что они вряд ли встретятся снова, даже если ему повезет, и он найдет работу там, где работает и она. Ведь он никогда не ходит пешком по лестнице, а она до смерти боится лифтов.
Мила Борн родилась в 1972 году. Окончила Литературный институт им. Горького и ВГИК. Лауреат премии «Антоновка 40+» (номинация «Проза», 2025). Лауреат премии MyPrize (2025). Публиковалась в российских и зарубежных изданиях: «Новая Юность», «Волга», «Зинзивер», «Эмигрантская лира», «Этажи», «Полутона», «Лиterraтура», «Перископ-Волга», «Артикуляция», «Вторник», «Берлин. Берега», «Четырехлистник», «Фабрика литературы», «Литоскоп», «Литобоз» и др. Автор книг «Голодный остров» (2020), «Дети Гамельна» (2022), «Memory postum» (2024), «Голодный остров. Хроники» (2025), «Путеводитель для пленника» (2026). Вошла в лонг- и шорт-листы литературных премий «Эмигрантская лира», «Русский Гофман», «MyPrize» и т.д. Автор «Антологии русской литературы XXI века» (изд. проект «Перископ-Волга»). По версии журнала «Зинзивер» объявлена лучшим прозаиком 2021 года.
