Марк Обнорскийоколо 9 мин. на чтение

Красивое юное лицо, любимое эль-президенте за особый «героический оскал», теперь осунулось и устало сидит на старом черепе — вот-вот оно спрыгнет и пойдет своей дорогой. А безликий полковник так и останется стоять перед зеркалом.

Один взгляд на обезображенную грудь заставляет душу страдать и извиваться где-то глубоко внутри.

Шрамы появились после войны — их оставил домашний тигр по кличке Цезарь. Полковнику сказали, что тигр — чрезвычайно геройское животное. Зверя выгнали, но все решили, что его расстреляли и сделали ковер. Кто-то говорил, что был трибунал c адвокатами и прокурорами — тигра посадили на скамью подсудимых и проговаривали все его грехи. Но скорее всего его продали на соседний остров — там как раз строили зоопарк. Полковник это не застал — он был в больнице. Раны долго заживали, и некоторое время лучшие президентские врачи сомневались в прогнозе. Теперь клетка под банановым деревом пустует — иногда полковник скучает по питомцу.

Боль проникает в самую глубокую плоть, разрастается и превращается в хищную орхидею. Кто-то говорил, что такие цветы растут на трупах славных воинов. Сам же Августо такого не видал, в тылу не было места геройской чепухе — там душили и кромсали за статус, женщин и выпивку. Никто не убивал за страну и эль-президенте, за гимн и флаг.

Августо хотел изрезать свою кожу шрапнелью и штыками, но первым до нее добрались когти тигра. Каждый раз, оголяясь перед зеркалом, полковник не верил отражению. Там должен быть кто-то другой, кого-то другого изуродовал проклятый зверь, Августо же должен был пройти войну и шрамы были бы свидетельством его доблести.

В детстве он смотрел на отцовский мундир и мечтал о таком же, с порванными рукавами и дырой под сердцем — она и унесла жизнь Августо-старшего. Родитель дал своему сыну самое боевое имя, которое только можно было придумать — военная карьера была предопределена. Война пугала и манила Августо. Ходили слухи, да что там слухи — настоящая правда, что там убивали. Сначала говорил, что болеет, затем возникли непреодолимые семейные обстоятельства. Он перебрал сотни оправданий прежде чем все поняли — ему страшно. Это знали даже лос-президентос, потому и запихнули юношу в тыл для «поддержания боевого духа».

Все знают — на этот остров ссылают дипломатов только после провинности в каких-то других, более важных местах.

Кто-то даже запустил мерзкий анекдот про Новый Константинополь, который определял город, как отстойник для алкоголиков и хулиганов и место где они встречают пенсию.

— Да как они смеют…

Но они смели — и это было правдой. На остров списывали дураков со всего мира. Основной же работой полковника стало устрашение тщедушного дипломатического корпуса — эль-президенте поручил ему заниматься чтобы все видели воинственность острова.

Лицо в зеркале искажает злоба.

В комнате стремительно кончается воздух, а стены сжимаются. Полковник надевает свой роскошный мундир, увешанный десятками медалей и орденов. Эта — за «роскошные усы», эта — за «опрятность и чистоплотность». Никакой гордости такие украшения не вызывают, награды тянут к земле, спина болит, а ноги подкашиваются. Без них выходить нельзя, как и невозможно оставить дома на полке морщины и родимые пятна.

Сегодня он совершит подвиг, будет сражаться и победит. На ремне болтается богато украшенная сабля, так и не увидевшая кровь. Ее обнажали лишь раз — в гнусной потасовке за какую-то пута.

Каждую неделю Августо выходил в город и искал достойной битвы. Его знали все пута, все бродячие собаки и канализационные крысы.

Со всех сторон только море и прохладный ветер. По центру, посреди сельвы, словно залысина на макушке, стоит Новый Константинополь.

Когда-то здесь жили индейцы аракави, строили свои хижины с тростниковыми крышами и с завидной регулярностью занимались тем, что сейчас называется «гражданская война». Затем на больших и красивых кораблях явились предки полковника. После этого о аракави никто даже не вспоминал. Хотя на улицах шепчут, что коренные жители были заражены страшным недугом и корабли здесь вовсе не при чем.

Все, даже самые отчаянные, женщины отказались отправляться на «новую землю». Потому город заполонили чернокожие невольники, прибывшие на следующем корабле.

Увлечение гражданскими войнами и нехорошая болезнь остались от индейцев. Комендантский час действовал столетие за столетием. Считается, что он отваживает врагов и сдерживает распространение сифилиса.

Августо прячет ладони в карманы мундира и спускается на улицы родного города.

Вокруг — только тишина, словно весь мир омертвел и покрылся твердой коркой. Нет запоздалых прохожих, влюбленных парочек — даже бродячие собаки соблюдают комендантский час.

Путник чувствует взгляд на своем затылке — это стены с брусчаткой наблюдают за ним. Город не принимает Августо и считает его предателем.

Пустоту разбивает протяжный стон. Бриз приносит позабытый запах дешевого алкоголя и грязи. Августо принюхивается и морщит свое героическое лицо. Власть должна заботиться о своем народе. Даже если народ утопает в спирте и ненависти.

Опершись на пьедестал памятника «Cотни мучеников за независимость», сидит человек: с отросшими седыми волосами, грязный и пьяный.

— Ты кто?                                                     
— Простой прохожий.
— Не ври мне… Комендантский час. Простых прохожих не бывает. Ты ута? Не мешай пить.
— Нет, не ута.
— Тем более не мешай пить. Я — герой войны, между прочим! Вот, посмотри! — с этими словами человек тычет в свою грудь, на которой висит одна-единственная награда — потрепанный медный тигр, — я за эль-презинденте воевал! Я черно-красных этой самой рукой душил на полях Вакио! А что теперь… Ни дома, ни жизни. Тьфу!, — слюна попадает на дорогие туфли полковника.
— Как тебя зовут?
— Хуан. А теперь проваливай.

Где-то в груди Августо загорается некое чувство к этому несчастному пьянице. Не жалость и не презрение… С удивлением полковник обнаруживает крепкую, почти братскую связь с бездомным.

Примостившись рядом, Августо выхватывает бутылку из рук собеседника и делает глоток. Жидкость обжигает душу и капает на медали. Внутри теплеет и тьма постепенно рассеивается.
— Вот мое предложение. Отдай мне эту медаль вместе с одеждой.
— Иди к черту, ута. Я — герой.
— Я не ута. Взамен получишь этот мундир и все награды на нем.

Хуан смотрит на Августо с непониманием, а затем с радостью:
— Договорились.
— Пойдем домой.

Путь вверх по улицам кажется куда короче. Широкими шагами полковник со своим спутником приближаются к особняку на вершине холма. Минуют пальмы, проходят церковь, в которой полковника причислили к лику святых. Геройское лицо, что так любили эль-президенте, расплывается в мечтательной ухмылке, а ноги просятся в пляс.

Мундир никак не хочет сходить с полковника. Словно засохшая банановая кожура, он отслаивается с насиженного места. Скрипит, стонет и не понимает, что происходит. И вот кожа Августо теперь на другом — и сидит идеально. Она счастлива, что обрела достойного владельца.

— Будешь жить тут, еду принесут утром.

Бездомный усмехается и запирает себя в клетке, оставшейся от тигра.

Полковник смешивает дайкири с луком, клецками и сметаной — национальное блюдо Нового Константинополя, протирает платком медный крест и усаживается под банановое дерево напротив уже спящего Хуана. Шрамы больше не болят. А на востоке уже светает, в саду надрываются соловьи. Город медленно просыпается — комендантский час закончен.

---

Марк Обнорский — прозаик, живет в Москве.