Валерий Акимовоколо 6 мин. на чтение
Фрагмент без биографии
(Рецензия на книгу «Монах слёз»)
С.К.К. Монах слёз. – СПб.: Поэтустороннее. 2023. – 158 с.
При первом знакомстве с «Монахом слёз» у читателя может возникнуть ощущение, что эта книга не более чем реестр фрагментов, причём реестр, собранный не тематически, но спонтанно, не структурированно, и образ самой книги скорее напоминает дневниковые заметки и очерки, смысл которых сводится к простой фиксации того или иного события. Но что такое по сути своей дневник? По существу, дневник представляет собой импульсивное удержание порога мира – того мира, что исполнен смыслом и пронизан сетями причинности. Тело, которое человек как автор дневника пускает в пространство разнозненных фраз – это его настоящее тело, стремящееся к письму; разрыв той границы, что диктует условия экспрессии выражаемого; дневник – это выражение, не считающееся ни с чем, кроме самого себя. Выражение в виде заметки или наблюдения обходит знаковую транзакцию; само по себе, ничему не эквивалентное – выражение в момент возникновения; аспект эквивалентности обнаруживается только в процессе чтения дневника с целью сквозь оставленные человеком следы возродить его биографию. Проблема же заключается в том, что биография – это вид тирании, чьим главным органом управления является цельность, целесообразность и желание привести существование индивида к общему знаменателю, дабы посредством подобия ввести сравнение с множеством; биография снимает интенсивность жизни и утверждает хронологию существования. В дневнике фраза бежит от языка к жесту, от механики движения к самому движению; тело дневника – тело-различие, тело, не похожее в себя; тело биографии – кодифицированное тело, и не тела походят друг на друга, но над телами, что сами состоят из цифр, реет повсеместная власть кода.
Следуя паузам, интервалам пустот и моментам внезапного «взлома» текста, поэтическая стратегия С.К.К. движется против энтропии, с которой в обычных обстоятельствах борются ностальгия и память. И можно было бы назвать «Монаха слёз» книгой беспринципно ностальгичной, пропитанной тоской по невозвратно ушедшим временам и эпохам, что расположены в рамках индивидуальной биографии, но что это даст для анализа? Очередной ярлык или признак, многократно упрощающий заложенный в тексте импульс и способный скрыть собой глубокую аналитическую работу, чья цель показать – память не столько индивидуальна, сколько анонимна, беспредельно-безлична, но при этом абсолютно близкая любому, кто стремится разъединить дискурс и нарратив, показав тем самым, что две эти инстанции скорее сопутствуют друг другу, нежели поддерживают одна другую в благом деле единения референтной функции художественного текста.
Чувство искренности, которое рождается между строк, на деле оборачивается откровением того, что субъект попросту теряется во вселенной вещей и событий, в их бессвязном обилии, а связи, что, казалось бы, возникают между изолированными фрагментами, походят не на изыскания Пруста, но, напротив, подводят к системе, наиболее приближенной к модернистским экспериментам Джойса, где смешение абсолютно разноречивых элементов приводит к возникновению уникального перцептивного узора. Несомненно, в тексте С.К.К. присутствуют маркеры мест и времён, однако само время в парадигме «Монаха слёз» оборачивается из движения энтропии в феномен безотчётного накопления и избытка, где субъект высказывания становится скорее частным и случайным явлением, застигнутым в пределах собственного желания предстать идеальной эмблемой прошлого, задокументированным идолом прошедшего. И будто бы невзначай упомянутый Анри Бергсон даёт ключ к пониманию того, что создаёт С.К.К. и к чему ведёт его авторский дискурс – линейность и необратимость времени в памяти скорее является оптическим сбоем, который субъективное восприятие принимает за догматический принцип. Возвращение к прошлому в ракусе индивидуального желания утонуть в воспоминаниях заставляет романтическое Sehnsucht застыть в эпоксидной смоле бесконечной жалости по тому, что раньше «было», что бытие сохранено в качестве «бытийствующего» только в модусе прошедшего, промчавшегося, тогда как настоящее обнаруживает себя в постоянной недостаче того, что ушло навсегда. Память и время антагонистичны лишь в развёртке ностальгии как эскапистского жеста, защищающего субъекта от того избытка, что продуцируют вещи и мир, в который они погружены и грани которого они непрестанно формируют. Субъекту необходимы пустоты, он сам является провокатором энтропии, поскольку в ином случае он задохнётся в лавине того, чем одаривает его само существование, лишённое той прóклятой доли, что и заставляет человека разрываться между спокойствием и экстатическим мгновением неиссякаемого взрыва.
Для состояния, в которое погружает читателя книга С.К.К. «Монах слёз», сложно найти конкретное, однозначное определение. Да и если ли в этом строгая необходимость? Это не состояние даже, а скорее поток – спонтанное движение фрагментов, форм и деталей, которые, с одной стороны, будто бы и не складываются в единую картину, но, с другой – смыкаются в переливчатом гомоне памяти, которая не отбирает воспоминания по степени важности, но раскрывает своебразную эзотерику вещей, их дискурс, что стелится вдоль поверхности, пусть и остаётся незамеченным, ведь взгляд всегда и неизбежно интенционален, директивен, что неизменно влечёт за собой судьбоносные искажения.
